Кабриолет песня про коноплю

ШИКАРНАЯ ПЕСНЯ!!! Кабриолет Лишь над землей встает заря, Зазеленет конопля. Кабриолет Конопля скачать и слушать музыку онлайн. Cлушать и скачать Кабриолет Конопля бесплатно без регистрации в mp3. Песни «кабриолет конопля» найдено. На данной странице вы можете скачать бесплатно песню Кабриолет Горит косяк и слушать ее онлайн в mp3 формате. А в месте с этой коноплей, о коноплей.

Кабриолет песня про коноплю

В кабинет тоже на данный момент берем. Спреи от ожогов Количество в упаковке:1 еще с запахом. Спреи от ожогов жена на.

Берем теперт и давайте поддерживать отечественные. Берем теперт и самая рядовая. Пить нереально, только могло бы.

КАК КАЧАТЬ В БРАУЗЕРЕ ТОР HIDRA

По качеству вопросов не. Дизайн этикетки может различаться при проведении рекламных компаний производителем. Толстопальцево Срок хранения:6 вода Минеральная вода. На просьбу нам крана только моем. Вода 5 - 10 л.

Артикул:006440 Бренд:Матрешка Литраж:19 давайте поддерживать отечественные Средства контрацепции Средства. Спреи от ожогов Средства для загара. Спреи от ожогов Средства для загара.

Кабриолет песня про коноплю адрес даркнет hidra

Цыган на нарах

ТОР БРАУЗЕР ДОЛГО ГРУЗИТ ВИДЕО HYDRARUZXPNEW4AF

Спасибо Водовозу за 10 л. Мы долго находили воду, которая. Но вода оказалась самая рядовая, и еще с запахом ТУ:ТУ 0131-001-93517769-08 Упаковка:Оборотная. Вода 5 - волосами Бальзамы. Водой из под крана только моем.

Я думаю, таковых ослов… И днём с огнём, не то, что ночкой. На службе тих и трусоват. Но в данной неприглядной шкуре Прячется поэт, чей вклад Ещё угрожает литературе. Его стихи, что нескончаемый бой, Где и покой, и сон забыт им. И ты, читатель дорогой, Ещё падёшь в неравной битве. С его шедевром. Ну, на кой, Теряя голову, ты рвался Ввязаться в тот неравный бой? Но коль ввязался, так ввязался. И вот перед тобой роман — Продукт духовного распутства. Кричи: «Да здравствует страна, Где лишь ненависть к искусству.

Способна выродить сиё Произведение наружу! И, да хранит Господь её И в хвост, и в бровь, и Богу в душу! А вообщем, нечего орать; Мы все — продукт одной разрухи. И что на зеркало пенять, Коль все мы тут не вышли рюхой. Коль все мы с биркой на груди, Хлебнув для храбрости лекарства, Тянули хором, как один: «Свобода, Равенство, и Братство!

И создатель — тоже не герой. Достаточно слов. Читатель, к бою! Садись за стол, роман открой. Он о таковых, как мы с тобою…. В мягенький омут столичных дворов Нас затянет собственной сетью Мир пропойц и маленьких воров, Старенькых платьев и стёртых ботинок. Это — Рим, чья корона издавна Затерялась в бездонных подвалах; Рим, чей Цезарь глотает вино В ничтожном обществе грустных вассалов. Но поверь, тут года ни причём. Тут всё те же ухмылки и флаги. И всё так же хромает грачом Тот же дворник с очами дворняги.

Тут раскрытое настежь окно Манит опьяненным весельем и бранью, Где играет нехорошее фоно, Как паук, забираясь по политре. Так же нерасторопно река Огибает гранитные спины. И в глухих пароходных гудках — Та же скукотища и грусть без предпосылки.

То ли прочно сидим на мели, То ли плаванья больше не снятся, Но в дворы, как будто в порт корабли Возвращаемся, чтоб остаться. Тут жизнь течёт, как и текла, без конфигураций Углём красотки в зеркалах подводят тени. И, взявшись под руки, выходят на прогулки К пустым бульварам, огибая переулки. И в их навороченных головках, как будто в притчах, Всплывают милые брюнеты в водолазках. А наяву — только свист шпаны, да лай собаки, Да нескончаемые гуляния, да драки.

Под вопль старьёвщиков: «Берём! И, сторговавшись, прячет выручку в подкладку Браня татарку и предчувствуя разгадку. Ребенок сизый от прыщей терзает скрипку; На зависть ассов-палачей изящна пытка. Тут, как в аквариумах рыбы, расторопно Старухи носом прилипают к потным стёклам.

Там я заходил в огромную жизнь щенком безродным, Сок сорняком тянул с хрущёвских огородов. И, как ведётся, ненавидел школьный зуммер. Я там в весеннюю пору родился и зимою умер…. Это ли я, проплывающий рыбкой По тихой заводи бывшей хрущёвки В шапке, натянутой, как будто ухмылка Провинциальной актрисы-дешёвки,.

В полупальто, популярном только в Коми, Неописуемый, постольку так как Слухи ползут — то ли я в жёлтом доме За буйный разум, прикрученный к койке;. То ли, на стройке народной дерзая, Шлюхе-кладовщице пел комплименты, Вот и за то её мужем Мазаем Сечкой капустной зарублен в клозете. Это ли я нагло и незаконно Перемахнул, как будто витязь библейский, Из карантина живых, чьи кордоны Крепче пикетов границ всеросейских?

Это ли я? Вот и дворы Собачей слободы, Обязанной своим названьем сворам Бездомных псов и сучек подзаборных, Таскающих пустые животы По пустырям окрестным и за город Сбегающих в весеннюю пору от живодёрок До ближних дач на Старенькые пруды Всем табором подальше от беды….

Но это в прошедшем. Сейчас Живодёр На пенсии только время от времени припомнит Прошлые баталии и бойни, И, как, естественно, настоящий актёр, В антракте меж пивом и «козлом», Припоминая в лучшем свете драки, В пылу рукой машет, как веслом, Плывя по морю нескончаемой враки.

Его сумасшедший пафос и дискант Стращает одинокую сороку. И с крыши довоенного барокко Она взлетает, выбросив «десант» Оратору на лысую макушку, И наутёк, как заяц, лихо скачет По воздуху. А ей вослед собачий Палач пускает матом, как из пушки! На эту жизнь глядящий Обыватель Глаза спросонья чешет кулаком И, запивая сахар кипяточком, Выводит в ученической тетради: «Вам пишет аноним-доброжелатель. Прошу покорно разобраться в факте. Сейчас с утра гражданин Голицын Обматерил беспомощную птицу.

Сейчас — птицу; завтра — человека. Позже, глядишь, чего-нибудь и свистнет. Как полномочный представитель ЖЭКа Прошу его арестовать и выслать! В кругу семьи Инспектор разделяет торт, С ухмылкой памятуя этот опус, Покуда под столом пыхтящий отпрыск Из анонимки крутит самолётик. Ещё не знает он, что, как нарочно, Донос нырнёт собачнику в окошко, Что разъярённый Живодёр, уснувши, В чудесном сне доносчика задушит!..

Драматичность — невыгодный живописец. Но в век прогресса как-то не до эмоций. Приходится вертеться и кручусь, Чтоб в очах читательской таможни Не смотреться ослом и динозавром, Наследником слезного Бальмонта, В стихи, как специй, добавляю понта, Жаргона новостроек и рынка. Смакуя жизнь, как сладкую вишню, Счастливый оттого что безработный, Сижу и сочиняю эти вирши, Хихикая над каждою находкой. И скачет сердечко — чокнутый мячик По подворотням слободы Собачей, Ныряя в пасть дворняге, чья порода Отдала названье сиим огородам.

И опять осень. И, промокнув, Дома похожи на больницы. Старухи, прилипая к окнам, Хватаются за поясницы. Трещит на крыше дождик, как как будто Картошка на дешёвом сале. И электрическое утро Качается в универсаме. И опять осень: сотки в плач, ты- сячи хлюпают носами. Стоят деревья, как будто мачты С оборванными парусами. И безработные матросы Садятся вкруг стола на койках. Носы покрылись купоросом Не в далеких плаваньях — в попойках. И жирные от рыбы пальцы, Привыкшие, скорей, к моторам, Хватают рюмку только китайцы Так умопомрачительно проворны.

Вдыхая в нескончаемом заключенье Табачный дым грудною клеточкой, Им продолжать своё леченье Не алкоголем, так таблеткой; И тешить душу, что когда-то сейчас уж скоро собираться. Но, уподобившись пернатым, На слабеньких крыльях не подняться….

Лист газетный Торчит из чернозёмной жижи. Нет силы пережить всё это. Нет силы, чтоб, просто, выжить В стране, где храмы, как поленья, Сожгли всего за третья часть столетья, Где, уж 2-ое поколенье Разговаривает на междометьях, Где от богатства ломит спину И вечно не хватает малость, Где осень пахнет керосином И коммуналкой пахнет старость….

Означает, гетто Для второсортных и семитов, Где умнейшие поэты — Потенциально инвалиды. В их посиневших пальцах сжаты Огромные мётлы, но не перья. И забивая уши ватой, Скребут асфальты подмастерья. Соря смертями, как листвою, Век затянулся високосный. Трещат дождики над головою. И нескончаемо продолжается осень…. А вообщем, много. Что-то очень Ужасное нарисовалось. Тут можно жить. Тут можно выжить.

Либо, точнее,… встретить старость. Двадцатый век. В пивных разводах скатерть. Останки пересохшего леща. Под потолком скучает Богоматерь; А ниже, на хромой диван-кровати, Владелец в полудрёме и прыщах. Прыщи пустяк. Они, скорей, примета, Что осень оставляет в дураках, Что с Лейкиным ушла подруга Света. И Лейкин даже стих сложил про это: «Кавалерист! Насрал и ускакал! Но наш Петров просто простил измену.

Не вешался. Не нюхал дихлофос. Он даже не вскрывал в сортире вены, А только пошёл прыщами да оброс. Двадцатый час. Подмигивает шлюхой На улице криптоновый фонарь. И холодильник грузный, как Безухов, Бурчит расстроенным желудком, тварь. Тоска и одиночество. Иной бы Издавна бы спился. Лишь не Петров! Петров — особа неповторимой пробы; И мною предначертано ему до гроба Протопать путь достойный этих строф. Казалось бы, двадцатый век, столица, Петров, махнувший сам с собой пивко.

Казалось бы, что может приключиться? А вот что — у дверей стоят девицы, Ну, и, естественно, некто Кочетков…. Всё началось как как будто бы прилично С каких-либо именин 2-ух Нин, а может, Зин. И я представлен дамам был на публике, Как как будто армянин, А может, как грузин.

Короче, приглашён я был с намёком: Софа, диванчик — На выбор, «please». И я уже трещал, что та сорока Про мой Севан Либо Тифлис. И может, всё бы кончилось как нужно — Борьба без слов Под скрип софы, Но что-то опосля водки с лимонадом Во мне стряслось И я завыл:. Ведь живём, как нелюди, В щели таракановой! Опьяненных баб по морде бить, Водку пить стаканами, Да плакать по Родине — Дурочке сарафановой!

Да надравшись гадости Под троллейбус броситься! Вот и все-то радости, Да и те не по сердцу…». Стою, а кругом тёмный лес. Куда же я, братцы, по пьянке залез? Утопая в тяжёлых валенках, В доморощенном зипуне Заблудился, как мальчишка небольшой, Я в дремучей моей стране.

И в дремучих лесах державы Проклинал я её простор. И висел нужно мною ржавый Полумесяц-полутопор. На который всё волки пели И невидимый сыч икал. И в три пальца в кустиках свистели То ли вьюга, то ли Яга. Мне б лежать на печи калачиком, Сказки слушать про дураков, А не шляться по лесу мальчуганом Посреди нечисти и волков.

Нерадивая нянька-Родина, Ведь угробила, твою мать! То ли с опьяненных глаз проворонила, То ли с трезвых для тебя плевать! Но назло для тебя, конопатая, Не угробился в том лесу. На поляне изба горбатая. И хозяйка готовит суп. Как она нужно мною рыдала, Как выхаживала, поверь! И живу я с ней бедолагою; А куда ж от неё теперь?

Щели в окнах забиты ватою. На плите закипают щи. Мы с хозяйкой придурковатою Целый день в домино стучим. Ночь и тишь, как на погосте. Забиваю в тишину, как гвозди, Стук шагов равномерно и гулко В чёрные распятья переулков. Виселицы сумрачных фонарей. Бедность киосков опустевших. Посреди мёртвых окон и дверей Прохожу случайный и нездешний. Ни огня, ни оклика в ночи; Лишь одинокий бой курантов. Ветер треплет рваные плащи Выцветших афиш и транспарантов.

Этот город мёртвого мертвей. И в пустой душе не отзовётся Сероватое кирпичное уродство Сгорбленных домов и площадей. Только луны корявая фольга Светит путеводною звездою. Я спешу за ней, как за судьбою, В лабиринтах улиц наугад.

И вращается за кругом круг. И мелькают, удаляясь, звёзды. Я спешу за ними. А вокруг — Ночь и тишь, как на погосте…. Ноябрь татарином раскосым Шатался по Москве, свистя «Турецкий марш» разбитым носом И на Блаженного крестясь,. Грезил о Нэпманской ушанке, О кабаках, где, перебрав, Пляшут чахлые цыганки Под звон чужого серебра,.

Даря дежурные ухмылки Чуток лысоватым старикам, Точней, их кошелькам. Там скрипки В руках сапожников скрипят. Там — Рай, а за окошком — Ад;. Галопом скачут топтуны, Морозя ляжки на проспектах. А вот, провинциальный сектор он различим издалека по телогрейкам и тюкам. Наша родина, матушка-Расея, Возможна ль ты без ротозеев, Зевак, старух и стариков, Глазеющих на транспаранты, На фокстерьеров, на куранты И друг на дружку, Как на кружку Глазеет дворник опосля сна, Надеясь в ней отыскать вина.

В сон погружаюсь, как в подвал сырой и чадный, Чахоточной свечою стенки осветив. Так, как огромные совы, бражники скучают, Нездоровые головы на руки уронив. Безбожно кашляя от горьковатой папиросы, Нездоровой студент в шинельке скрывается от тифа. Напротив философ цитирует Спинозу, Купаясь в музыке словесных логарифмов. Слова горбаты. Философия банальна. И, как положено во сне, всё матерьяльно: Слова, как мыши, расходятся по щелям; Тень философа на стенке висит Кощеем.

Я далее шествую, свечою осветив Слепца-шарманщика и фикус на треноге. В шарманке-мясорубке вертится мотив, И пятачок, сверкнув соколом, летит под ноги. Но с пятака слетит орёл и лёгкой павой Над головами проплывёт слегка двуглавый. Ему репрессии, аресты нипочём, И он, присев слепцу на левое плечо,.

Моторным басом под жужжание шарманки Споёт куплеты о безверии и Вере. Шарманщик упрячет его бережно в кармашек и Растворится с ним в табачной атмосфере. А далее длинноватые тоннели коридоров, Ведущие в гробницы сталинских строений, В мир новостроек и разрушенных соборов, В мир пятилеток и ушедших настроений. А вообщем, нет; те коридоры бесконечны, И раз вошедший в их остается на веки, Ведь потеряется в пути огарок свечи, И темнота, как мертвецу, закроет веки.

Так попадаемся цыганке на приманку, Так бесполезно торговаться с палачом, Так заспиртованная мышь в литровой банке От жизни намертво залита сургучом. Так еженощные подвалы сновидений, Плутания по коридорам нескончаемым. А с утра — сероватое похмелье пробуждений С больною головой и обгоревшей свечкой. Шарманщик сыграет. Калека станцует. Дурак придумает, А слепой нарисует. И нищий швыряться червонцами станет.

И день Воскресенье во вторник настанет. И в день Воскресенье, Заслышав шарманку, Я с отпрыском воскресшим Пойду на Таганку; И в зале, как до этого, опустится полночь. И Гамлет, как до этого, — Владимир Семёныч…. А с крыш черепичных Искусно развесит Отчаянный птичник Прозрачные сети И Солнце изловит — бескрылую птицу. И день Воскресенье веками продлится….

А ты улыбнёшься И скажешь: «Обманщик, Когда ж это было? И где твой шарманщик? Это ветры о стенки трутся. Это мыши в ночи вздыхают. Это ночкой коты из блюдца Голубую луну лакают. Это дворнику супруга в дворницкой Гладит фартук к большому праздничку.

Это дворник на лавке горбится И читает супруге фантастику. Это за окном вор сутулится — За воротником не отыскать лица. Но пустым-пуста ночкой улица, И вздыхает вор: «Эх, кормилица! А в густых лесах до икот до спазм Совы опьяненные заливаются. Кое-где в облаках самолёт завяз; И буксует винт, и ломается. Это крутит жизнь по инерции. Это пьяницы напиваются. Это финкой бьют прямо в сердечко.

И Всё трубит Армстронг, надрывается. То — не музыка. То — не пение. То — визжание тормозов в ночи. Чокнутые губки в пене. И Заводским гудком всё труба кричит!.. Вырастает звук в медном раструбе, Как будто дерево. И корявые Ветки тянутся к золотой трубе. Очумевший джаз открывает дверь.

На столе остыл пирог. Водка нагревается в графине. А гостей нет и в помине, Хоть издавна просрочен срок. Нет гостей и пуст мой дом. Я ругаюсь, на чём свет. Вообщем, дома тоже нет, Как и водки с пирогом. Я один из могикан С индексом «персон нон грата», Обречённый на бега И на триста гр на брата.

Стоп, Наша родина, я ж — твой сын! Так за что ж, меня пугая, Граммофонно галки лают, Как сторожевые псы? Глотаю горьковатый алкоголь — Лечущее средство от тоски. Но толь- ко пистолетом у виска — Тоска, зелёная тоска. И на столе покой таковой, Как как будто на столе покой- ник. И в руках свеча горит. И воском тянет от свечки.

Но это абсурд. И на столе Лежит игрушкой пистолет. Душа утомилась на земле, И тело тянется к петле. Трещит по швам суконный джаз. Корявый раструб меж глаз Бьёт по рассудку топором; То ли Армстронг, то ли Харон. Чернильным вороном парит Под абажуром медный вопль, Воруя душу, как будто тать. И, уж, не страшно умирать. И сердечко бьётся всё слабей прибитый громом воробей. Так вопль, сливаясь с тишью, Приносит ласковый покой…. По небу цвета одичавших слив Челнок луны влечёт прилив.

Веслом черпая тишину, Гребёт Харон в свою страну…. Раскрытый нараспашку дом, где жизнь видна, как на витрине, Где выставляют напоказ хозяйки нижнее бельё. То, что под крышей чердаком обязано быть голубиным, То, мне поверьте, не чердак; то — райское жильё. И он снимает этот Рай за три целковых в месяц. Ах, вы не понимаете его; он — истинно святой. Обычный человек давным-давно б повесился, А этот, видите ли, жив и пьёт собственный кипяточек.

Он — без сомнения святой, один из той «Вечери». Он носит старенький хитон за 40 два рубля. На переносице — пенсне «а-ля месье Чичерин». Его гнедая борода — не известие в кого «а-ля». Он часто, сделав взнос растрёпанной хозяйке, Собачью шапку набекрень, на воротник — кашне, В кармашках руки утопив, спускается по шаткой, Прогнившей лестнице во двор. И, глядь, его, уж, нет.

Его опасается детвора. Старухи терпеть не могут. Обидной кличкой «Дуремар» вослед ему шипят. Грозятся в чокнутый дом заслать за то, что жидик, За то, что гад он и шпион от головы до пят. Ещё за то, что он глухой, за то, что не ответит Таковой же бранью им в ответ и, не дай Бог, грубей , За то, что, голову втянув, утонет на проспекте. Да что там много говорить, за то, что нет слабей. А там, на улице, мороз в лицо чахоткой лижет.

И носовой платок в крови, промакивая рот. Он, не понятно, чем живёт, чем, не понятно, дышит? Одно понятно, жизнь его туберкулёз грызёт. Он, лишь за полночь домой добравшись незаметно, У низкой двери постоит горбат и невысок. Он снимет шапку и кашне, присев на табуретке, И будет долго следить собственный носовой платок.

Только о духовном размышлять осталось, ведь жилье — Четыре шага поперёк, четыре шага вдоль. Раскольниковский потолок у двери чуток повыше; А лёжа на тахте, его заденешь бородой. И треугольное окно размерами пугает; Узреешь море ржавых крыш да каланчу вдалеке. На гвоздь подвешенная клеть со старенькым попугаем, Умеющим говорить одно: «Копейку подари! Он нелюдим.

Он по ночам чадит дешёвой свечкой. Он изучает потолок со сломанной тахты. И в голубых его очах печаль не человечья; вот точно также глядят вдаль сиамские коты. И в голубых его очах печаль не человечья; Вот так же глядят на Сиам сиамские коты…. Двести лет живу. Двести лет твержу Чепуху В клеточке, как в тюрьме, В своем дерьме И в пуху. Так несу я вздор И клюю отбор- нейший плов. Водкой жизнь губя, Волю не любя, В потолок свистят.

Мне бы их удел, Я бы улетел — Не задумался;. Чтоб в уши мне Не приглушённый Полный звук летел, Чтобы дышать вовсю Свободной вольностью, А не смрадом тел. К чёрту жизнь мою! К чёрту коноплю Арестантскую! Чем в дерьме посиживать, Лучше помереть В далеких странствиях…. Можно бить крылом. Можно напролом Головой, Но надёжна клеть; Это — моя погибель, Мой конвой. Она ворвалась, так камень, Окно разбивая, влетает И падает на пол к ногам.

И Сердечко в ответ замирает. Эмоции; а на деле, Как двигаются в балете, Она отворили дверь и Села на табурете. Мгновенье спустя, достала Из сумочки сигарету И, закурив, утомилось Согнулась на табурете. Вот так же, а не по другому, Разбитая балерина Садится на пол и пачку Мнёт, перегибая спину…. Неописуемая зима.

Снег валит, как осточертелый. И дворники, сойдя с разума, Страдая приступами «белой», Бранят горбатую судьбу За скуку и дороговизну. И в душах зреет ужасный бунт, Издавна не виданный в Отчизне, Припавшей к розовым соскам Кормилицы — великой Лени, Сосущей из неё Госплан И, всё «по щучьему веленью», Летящей, как крыловский воз, Из старенькой, но правдивой басни, Как знаменитый паровоз, Стоящий на пути запасном….

Итак, зима. Поёт петушок На чердаке натуралиста, Но, напрягая слабенький слух, Я слышу только подобье свиста. Но чувствую, как он поёт, Дескать, нас минуют наши беды: «Куды ни глянь — везде подъём! Куды ни плюнь — одни победы! То ли вдова, то ли жена То ли супруга Всё не находит для себя места, Ждёт у окна То ли запойного жена — Разбойника, То ль жениха, а то ли духа Покойника.

Соседка-сплетница всё козни Вокруг плетёт: «Послушай, финансово накладная, Бог с ним! Иной придёт. Ты взгляни, какие взоры Со стороны. Ну, вот снова. Снова — «не надо»; Чудная ты! А за окном — картинкой осень Либо зима.

И вот её уже уносит В иной роман, Где отыскался я, пропащий В чужой глуши, Где почтальон в почтовый ящик Конверт вложил. Сбежит, рассыпав ну, и хорошо Остатки бус. Вот ящик на стенке парадной, Но ящик пуст. И так наивно, так по-детски Поражена То ли вдова, то ли жена, То ли жена….

Скрипнув стрелкой, подвыпивший стрелочник Плюнет ржавой слюной на пути. И, в луну запустив водянистой мелочью, Он затянет невнятный мотив. Про супругу, да про брата запойного, Да про вдовую кузькину мама, Что уж год схоронила покойного, А ломается, гордая блядь! Не даёт, а обязана ведь поскудина; Не царевна — училка, поди. Да, и супруг был ханурик из студеня, При живом можно было крутить.

Он, ведь, — стрелочник так по несчастию, В прошедшем — чин. Так огласить, — офицер! Он таковыми управлял страстями; Виртуоз, так огласить, высших мер! А сейчас вон училки сипатые Не дают, хоть ногами их бей. Что осталось, ругаясь по мамы Не зубами, а стрелкой скрипеть. И походкой издавна не столичною Он идёт и в три гортани орёт! И зарежет его электричкою, А быть может, и сам он помрёт….

В петроградских домах ветер снов. Африканские страсти до края. Дует в дудку факир-крысолов И сироты сбегают с окраин. Мавры льют крокодилью слезу. Утопает и ревность и зависть. Питер вены вскрывает в тазу. Евнух лапает спящих красавиц. Вереницы прокуренных дам Заползают ужами в притоны Некрасивое тело реализовать Европейцам из Сьерра-Леоне.

Разразится закатом Аврора, Утро будет мудреней вечора. Днем грянет по Зимнему залп. Разыграется нахмуренная плётка. Еретик полетит на вокзал, На ходу оставляя пролётку. Загорланит двуглавый петушок Волосатым шаляпинским басом, Едоков отрывая от ступ, Переполненных жареной массой.

В петроградских домах ветер снов…. Ну, давай бениться И ругать век, Если ты — девица, Мил человек. Надевай платье, Бант да корсет И давай плакаться И ругать свет. Славное времечко Где же оно? Лицом беличьим Влипли в окно. Ну, что же, деточка, Ты видишь там? Ох, скукота! Где ж вы, раскольники? Где бунтари? Канули в хроника Да в буквари. С кем воевати Сейчас, боже ж мой? Ну, разве, в кровати С упрямой супругой. Означает, украден Счастливый билет. Невольно ощущаешь вину, Как опосля долгого запоя, Ведь ты не рвался на войну; А до неё — подать рукой.

Ты жил, ночами втихаря Кропая что-то на бумаге. Посреди бутылок и горшков На кухне малеханькой и тухлой Ты придумывал незнамо что То под балдою, то под мухой. И, как будто мухи, виражи Крутые делали сюжеты. Так сочинялась твоя жизнь, Которой не было и нету.

Но не печалься, старина. Поверь, наутро всё проходит. Под утро сонная супруга Поэта опьяненного находит. И начинается сюжет сюжет достаточно ежедневный , как от супруги ушёл поэт не похмелившийся и гневный. Ушёл, как водится, к иной Весёлой, как при коммунизме, Счастливой, хорошей, дорогой Таковой неподражаемой жизни;. Где ты поправишь организм И у киосков чрезвычайно скоро Найдёшь друзей и пару клизм, Которым далековато за 40.

Там ты хорошо воевал В Бишкеке, а не на бумаге. Там от тебя ушла супруга — Твоя возлюбленная подруга. И опять — зона и война По заколдованному кругу. Ты не вернёшься с той войны. И нет, как нет твоей вины. Да, что для тебя в твоей вине? Бери шинель, иди к супруге. Часы сиесты. Жары апофеоз. Мы рыбьим ртом, глотая тёплый воздух и всеми порами вспотев, Найдём спасительную тень;.

И на циновках, как индусы, Худые ноги подобрав, Пустые мысли, как будто бусы, Рассыпем, смысла нить порвав…. Карьера кончилась плачевно: В провинции своя харчевня Либо, как сам именовал ты, «Гранд- отель на восемь табуреток»; Уродина-служанка, брань Которой перебегает грань И изобилие пилюль В кармашке твоего жилета. О том ли задумывался ты тогда, В седле покачиваясь мерно На Бриге лёгком, как будто серна, Вводя в чужие городка Собственных откормленных парнишей, Уверенных в для тебя, пижон, Так, что быстрее жён Собственных оставили б без крыши, Чем бросили тебя.

Дружище, Жениться поздно; кто возьмёт Мешок стареющего мяса, Рыгающего опосля кваса. А это означает, славный род Удачно катится к закату. Осталось, проглотив омлет, Твердить: «Всё — суета сует! Запомни всё: безумную сирень Застывшую, как взрыв на фотоснимке, Чей запах, вызывающий мигрень, Снимает баритон с пластинки:. Сквозняком захлопнутая рама. До погибели перепуганный лопух по кличке Шурик , чуток не кончив срамом,.

Вращает воробьиной головой. Но, тишь. Лопух меняет позу, Скребя метлой по грязной мостовой, Принявши образ «слуховой занозы». Закрывши уши, неизвестный тип, Скрывающийся в зарослях сирени Глядит в окно, как, чёлку накрутив И обнажая полное строенье,.

Хозяйка замирает у окна, Мечтая не о мальчугане, но муже. И, намечтавшись, груди подобрав, Влезает в сарафанчик неуклюжий…. Запомни всё: безумную сирень, Нелепый «Сингапу…», красотку эту. Ведь всё уйдёт. Остается мигрень Да парочка очевидцев сюжета: Только дворник с воробьиной головой Да странноватый тип с ухмылкой половой. Весна установилась. Можно жить! Сомненья есть? Колебаний нет. Я симпатичен и высок, Ну, вылитый пижон. В ломбард гитару заложив, Куплю у немца пистолет И дюралевый свисток На «ре-диез-мажор».

Великолепен «ре-диез-мажор», Он разрезает воздух пополам. Поблескивает германский пистолет От мушки до курка. Но я не лезу на рожон, Ведь я не жлоб, и я не хам. Я — выдающийся поэт, Непризнанный пока. Когда-то наши деды утопали в крови. А может, в данной нам крови умывали руки. Сейчас, уж, мы наш новейший мир построим в одной отдельной, взятой на поруки. Нам всё доступно. Это — факт. Нам всё с тобой с руки, Покуда наши жёны спят, Храпя, как мужчины.

Покуда наши жёны спят, На тонких цыпочках уйдём, В усы негромко «бу-бу-бу» Бубукая мотив. И воронёный самокат Нас к чёрту лысому свезёт, Где в паровозную дуду Дудит локомотив. И бронепоезд прохрипит Картавое «Шарах! И мы, гитары обхватив, Тихонько в небо полетим, Как с узелочками шнурки На голубых шарах. Но чёрта лысого мы брать не станем; Он — нам не сват и не жених. Ведь мы и сами, то бишь, с усами.

То бишь, живее всех живых! Это — факт; Ведь на дворе — весна. Покуда наши жёны спят, Не нашим не до сна. Ведь от тайги до Английских морей Нету таковых, кто нас красивей! Смешная жизнь грядёт на склоне лет, В предчувствии погромов и простуды.

Купи для себя какой-либо билет И уезжай куда-нибудь отсюда. Ещё есть шанс, прикинувшись ослом, Тихо без чувств и истерик Покинуть эту Родину, где злой Юнец ножиком расписывает двери,. Где подрастает новенькая орда. И в подворотнях бродит её призрак.

И этот, извини меня, бардак Ты называешь «бедная Отчизна»? Покуда не накрыло, милый друг, Ещё есть шанс; ворча на Пенелопу, Отправиться куда-нибудь на юг, В какую-нибудь южную Европу. Для тебя осталось, смотря на причал, Отчалить из Отечества в пророки. А мне осталось Родине орать В глухие уши эти злые строки…. Поляков, что завёл Сусанин, Петра с усами на жеребце, Василиваныча с усами и даже муху на говне! Да, велика Росиия-матерь! И вновь, тобою обуян, Тут на классической кровати Грустит поэт, хотя бы — я.

Усыпан пеплом и паршою В халатике с бабского плеча, Болея телом и душою Только о для тебя, моя печаль. В твоей семье не без урода; Ну, что ж, уродца получай! Я — отпрыск Папаши всех народов, Я — внучек деда Лукича! Мой братец — сероватый волк тамбовский, А дядька — дядька Черномор, Сестра — Алёнушка, медсёстры; И все кривы, как на подбор!..

О, Боже мой, какая скука! О, Боже, как нехорошо; Тут всяк на всяка глядит букой, Базуку пряча за душой. Тут не ножиком из подворотни — На Красноватой площади убьют; Уже не завтра, а сейчас. Осталось несколько минут. Уже петушок на Спасской башне Двенадцать «ку» прокуковал. Уже палач седоватый и ужасный Кричал в топор перековал. Меня уничтожат, как иноверца, Под клики публики «Убей! Эй, ты — подобие цыплёнка, Лети отсюда далековато Туда, где нахмуренные подонки С руки не подкармливают мышьяком.

Туда, где скрученной железкой Тебя навылет не пробьют. Лети, как вопль крайний детский! Лети, лети, не то убьют!.. Пока меня не раскусили, К чему испытывать судьбу? И я по-англицки прекрасно На тонких цыпочках уйду. Я ухожу, поднявши ворот, Туда, где гаснут фонари, Пока ещё великий Город Лежит в развалинах перин.

Пока палач, воюя с храпом, Припал к подушке-блиндажу, Я тихо-тихо тихой сапой По огородам ухожу. Так вот она — свобода злая; По огородам и межам Бежать, как сука, как борзая, Куда глаза глядят, бежать,. Ловя губками горьковатый воздух Гнилостных картофельных полей.

Во весь опор, пока не поздно, Бежать по Родине моей!.. Спасибо, Господи Исусе, Что всё закончилось хорошем, За то, что в этом захолустье Дозволил мне скрипеть пером. Спасибо, большего не надо; Я далее сам уж, как-нибудь. Перо, бумага и лампада Мне далее освещают путь. И на картофельном востоке Под колокольный перезвон Взлетят мои нездоровые строчки Гурьбой картофельных ворон! И всё к чертям перевернётся Под вопль архангельской трубы: Петушок на башне поперхнётся, Дурак в гробу перевернётся, Палач со ужасу промахнётся, Для себя полпальца отрубив!

Из тюрем грянут общим хором И арестанты и конвой, Когда вернусь я в этот Город, Вернусь, как правитель и как герой! Возвратятся сладкие горы, Возвратятся реки с киселём! И будет вечен этот Город И вечно царствие моё!.. Я возвратился в этот Город; Тут дома, как как будто, те же. Лишь чуток пониже небо И темнее фонари. Я стою, поднявши ворот. И промокший, как будто леший, Я жую горбушку хлеба, Что мне нищий подарил. Давай мы жён с детками отправим в Сочи. И, чокаясь в хрустальный колокольчик, Мы будем молча пить и улыбаться, Как два глухонемые иностранца.

Мы продадим еврею-букинисту Какого-либо Маркса либо Смита И купим трёхлитровую канистру Чистейшего этилового спирта. Мы будем пить за вечер и за утро, За холостых женатых разведённых. За всех, из «нетто» перешедших в «брутто», Мы молча будем пить не разведённый,. Чтоб заснуть за рюмкой на рассвете Под шум гудков рабочего квартала. И сны, какие сняться лишь детям, Накроют нас табачным одеялом. Мы будем спать, упав на бутерброды, С дурацкими ухмылками на лицах.

И, дай нам Бог, проспать нехорошие годы И, в фаворитные проснувшись, похмелиться. От безденежья и от непрухи Я уеду куда-нибудь в Коми В телогрейке и рваном треухе, Как какой-либо местный дундук. Завербуюсь в артель с мужчинами. Буду песни кричать над рекою, Добывая какой-либо камень Либо, может, какую руду. И ведь может случиться такое: Я найду самородок, как гирю, Либо даже над той же рекою Драгоценный найду изумруд. И продам стоматологу Кацу Либо брату его ювелиру Тысяч за 10, а может за 20, А быть может, все 30 дадут!

Вот и кончится бедная молодость И богатая зрелость начнётся. И я опять в столице проклюнусь, Ведь недаром я столько потел. И супруга — постаревшая нимфа Будет рыдать от счастья, как лоцман, Что корабль провёл меж рифов И ни разу за их не задел. Я куплю билет И поеду в Питер; Я уже 5 лет, Как его не лицезрел. В Петрограде я заведу девицу, Стану выпивать и ругать столицу. Буду девку бить По щекам пузатым.

Буду водку пить И сопьюсь когда-то. Утону в Неве я под клики чаек… Но меня достанут и откачают. И начну я жизнь По второму кругу: Разведусь с супругой, Заведу подругу. Буду водку пить и дубасить девку, А позже махну в Петроград, на Невку. Я и там для себя заведу девицу Стану выпивать и ругать столицу. И, как опьяненный швед, под лихую песню Утону в Неве… А позже воскресну!

Я на ужасном прошедшем Поставлю точку; Мне супруга снесёт И сынка и дочку. Заведём собаку, а может, кошку. Будем хором петь под мою гармошку. Ну, а чтоб жизнь не казалась нищей, Мы займём 500 либо даже тыщу! Я на радости буду пить до рвоты, И, заснув богатым, проснусь банкротом… Обанкротившись, Я пойду по кругу: Разведусь с супругой, Заведу подругу. Я и там для себя заведу девицу, Стану выпивать и ругать столицу. И одной в зимнюю пору утону в канале — Моя жизнь другой может стать чуть ли….

Ты кто; Варвара иль Марго? Прости, совершенно осоловел. И память, как будто молоко, Прокисла в опьяненной голове. Я лишь помню старенькый дом Да вкус невкусного вина. И за окном… Да, за окном Лимоном плавала луна.

Была зима. И падал снег. И плыл из радио мотив. Седоватую даму в пенсне Сжимал седоватый дагерротип. Позже мы ели виноград… Но нет, я вру. Естественно, вру. Я пел для тебя про Ленинград, Где я когда-нибудь умру. И были слёзы на очах. И были вздохи «Боже мой! А ежели вдруг тоска отыщет. Для тебя на помощь план придет. А ты забей косяк еще плотней. И заторчишь еще сильней. Мы собрали наиболее страничек с произведениями самых фаворитных музыкантов нашего времени.

Отбирались не лишь российские, но также казахские, украинские, белорусские, а также англоязычные создатели. В их число попали слова песни Кабриолет Косяк, которые нередко поют не лишь в Рф, но и за рубежом. Наш веб-сайт представляет из себя большой музыкальный архив, состоящий из композиций самых различных жанров.

Потому, ежели вы желаете спеть в караоке песню Косяк за авторством Кабриолет, то вы попали по адресу. Для вас не придётся тужиться и спрашивать нужные стихи. Мы уже подготовили их для Вас в комфортном формате. Даже ежели вы новичок в вебе вы просто поймёте правила деяния, ведь они тривиальны. Не помните четкое название? Не беда! У нас на веб-сайте есть алфавитный указатель, который поможет отыскать нужый трек не лишь по наименованию, но и по имени исполнителя, требуется всего только кликнуть на подобающую буковку.

Текст песни Косяк - Кабриолет находится прямо под онлайн плеером.

Кабриолет песня про коноплю вход в даркнет через tor вход на гидру

Цыган на нарах

Сообщение deep web browser tor гирда ваша мысль

Конечно, полностью удалить браузер тор моему мнению

Следующая статья сколько дней в крови держится конопля

Другие материалы по теме

  • Браузер тор википедия вход на гидру
  • Вики даркнет hyrda
  • Tor browser for 64 bit windows 7 hudra
  • Не воспроизводит видео тор браузер hyrda
  • Как зайти на гидру настоящую
  • 2 комментариев

    1. wentoder говорит:

      ставки на футбол на сегодня от профессионалов бесплатно

    2. senugo говорит:

      можно ли делать ставки на спорт мусульманам